Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

всей этой синей дали, вправо и влево от леса и дороги, в разных местах виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск наших и неприятельских. Направо, по течению рек Колочи и Москвы, местность была ущелиста и гориста. Между ущельями их вдали виднелись деревни Беззубово, Захарьино. Налево местность была ровнее, были поля с хлебом, и виднелась одна дымящаяся, сожженная деревня — Семеновская.

Это тоже схема, пересказанная словами, а «собственные названия деревень и рек выделяются, как дорожные знаки, как ярлыки, наклеенные на пейзаж, чтобы сделать его более понятным».

Следующий ход: Пьер забирается на другой курган, на этот раз в представительной компании во главе с Кутузовым. Он видит ту же местность, но совсем иначе, уже не схемой, а живописью:

Теперь вся эта местность была покрыта войсками и дымами выстрелов, и косые лучи яркого солнца, поднимавшегося сзади левее Пьера, кидали на нее в чистом утреннем воздухе пронизывающий с золотым и розовым оттенком свет и темные, длинные тени. Дальние леса, заканчивающие панораму, точно высеченные из какого-то драгоценного желто-зеленого камня, виднелись своею изогнутою чертой вершин на горизонте, и между ними за Валуевым прорезывалась Большая Смоленская дорога, вся покрытая войсками. Ближе блестели золотые поля и перелески. Везде, спереди, справа и слева, виднелись войска.

Повторение возвратного глагола «виднеться», по мнению исследовательницы, «делает все в этой сцене неподвижным и выступает в качестве рамки, подобной рамке картины».

Четвертый шаг: изображение покрывается туманом и включается движение, вернее, все начинает казаться движущимся благодаря колыханию дыма и тумана,

который тает, расплывается и просвечивает при выходе яркого солнца, и волшебно окрашивает и очерчивает все виднеющееся сквозь него. К этому туману присоединялся дым выстрелов, и по этому туману и дыму везде блестели молнии утреннего света, то по воде, то по росе, то по штыкам войск, толпившихся по берегам и в Бородине. Сквозь туман этот виднелась белая церковь, кое-где крыши изб Бородина, кое-где сплошные массы солдат, кое-где зеленые ящики, пушки. И все это двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Как в этой местности низов около Бородина, покрытых туманом, так и вне его, выше и особенно левее по всей линии, по лесам, по полям, в низах, на вершинах возвышений, зарождались беспрестанно сами собой из ничего, пушечные, то одинокие, то гуртовые, то редкие, то частые клубы дымов, которые, распухая, разрастаясь, клубясь, сливаясь, виднелись по всему этому пространству.

Брансон акцентирует иллюзорность этой картинки через ее связь с получившей распространение в XIX столетии техникой панорамы, инсталляции, объединяющей живопись с приближенной к реальности декорацией — «фальшивой местностью». Смысл фокуса — обман зрителя, который не должен заметить, где происходит переход. Из этого царства иллюзий хочется пробиться к реальности, что и делает Пьер, спускаясь с кургана в битву.

Пятым тактом мы наблюдаем местность уже не сверху, а изнутри: Пьер видит лица солдат, фрагменты боя. Мы совершили впечатляющее путешествие от карты к чертежу, потом к картине, которая начала оживать, превращаться в панораму, потом наблюдатель вошел в панораму, погрузился в реальность, а в душе его начал разгораться огонь, как уже некое внутреннее, глубинное, невидимое содержание этой реальности.

А вот Хлоя Кицингер разбирает[58] динамику сцен обеда в английском клубе, четыре такта. Сначала дается предельно общее описание, даже не описание, а сообщение, что собралось 250 членов клуба и 50 гостей. Вторым тактом — приближение, но план по-прежнему общий:

Как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба… Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами.

Третий: резкое приближение, Пьер за столом напротив Долохова и Ростова. Пьер утром получил анонимку о связи Долохова с Элен. Пьер здесь описан не снаружи, как гости в первых двух случаях, а изнутри. И, наконец, много позже, в другом томе, четвертый такт: Пьер вспоминает этот обед и — сюжет обеда словно выворачивается наизнанку — видит себя самого со стороны, как одного среди других героев.

Бонапарт — речь о Тильзитском мире 1807 года — затеял вручить кому-нибудь из русских солдат орден Почетного легиона, а поскольку данный государственный деятель в данной книге ничего не мог делать без дешевых внешних эффектов, он первым делом сорвал перчатку с маленькой руки и швырнул ее на землю. «Адъютант, сзади торопливо бросившись вперед, поднял ее». Замечательно! Другой адъютант поднимает перчатку Пьера перед смертью Безухова-старшего. Но рифмуется перчатка Наполеона не только с перчаткой Пьера. Выше в романе рассказывалось, как «Бонапарт, желая испытать Маркова, нашего посланника, нарочно уронил перед ним платок и остановился, глядя на него, ожидая, вероятно, услуги от Маркова, и как Марков тотчас же уронил рядом свой платок и поднял свой, не поднимая платка Бонапарта». Это в свою очередь пародийно соотносится с фокусом Берга, которому «удалось отличиться» на Финляндской войне. «Он поднял осколок гранаты, которым был убит адъютант подле главнокомандующего, и поднес начальнику этот осколок». Вы уже вспомнили, что Пьер в недобрый час поднял ридикюль Элен? И будет узор неполон без эскапады еще одного адъютанта, князя Андрея, который, услышав историю про Маркова и платок, в той же главе демонстративно не уступил дорогу в коридоре другу царя Адаму Чарторыжскому.

Две глобальные конспиративные конструкции обнаружил в «Войне и мире» Леонид Карасев.[59]

Первая: в «эмблематических» сценах романа раз за разом появляется «ситуация напряженного бездействия, наблюдения за некой внешней силой или стихийно разворачивающимся событием, которое может быть желанным, таинственным или смертельным». В этой ситуации оказываются свидетели долоховского трюка с ромом на подоконнике, Наташа Ростова, подглядевшая поцелуй Сони и Николая, Пьер у смертного одра отца, войска в ожидании главнокомандующего, Андрей и Николай Ростов в преддверии боя. Внешняя сила («должно было совершиться») ведет Пьера в дуэли с Долоховым, руководит событиями в сцене родов Лизы, сгущается в образе Долохова в его карточной схватке с Ростовым, накатывает на Пьера в лице масона Баздеева. Внешняя сила (абстрактная жажда любви, с одной стороны, и абстрактная потребность в активности — с другой) — причина чувств Наташи и князя Андрея, столь же неумолимая сила толкает Наташу к Анатолю… комета на небе чем-то грозит или что-то обещает, а человеку остается лишь ждать…

Эта мысль возвращает нас к теме сбитого ритма повествования. Постоянные замирания, локальные выключения, оцепенение тех или иных героев — непросто идется сиватериуму с бриллиантовыми клыками. Обилие ситуаций